Окончание.
Начало в №№19, 20, 21
Нет теперь в живых никого из моих маленьких друзей той военной поры: Толи Апёнова, Лёни Копылова, Миши Климнова, Толи Харина. Давно уже нет и дорогого моему сердцу Володи
Жигунова. Война безжалостно сократила сроки их пребывания на земле.
Но я увлёкся своими личными переживаниями и немного забежал вперёд. Хотя без частного трудно понять общее и объективно разобраться в калейдоскопе постоянно менявшихся событий на фронтах. Бои становились всё сильнее, всё ожесточённее, всё кровопролитнее. Уже бухали бомбовые взрывы в Мичуринске, Кочетовке, Тамбове. Уже противно – «вау, вау, вау», завывали немецкие самолёты над нашими головами. Уже и от наших односельчан требовали заклеивать оконные стёкла бумажными полосками, строго соблюдать светомаскировку.
Третий год войны
Третий военный год был для всех нас, пожалуй, самым тревожным из всего военного лихолетья. Немцев отогнали от Москвы, но всего лишь на 120-130 километров. Всё ещё изнывал в блокаде Ленинград. До зубов вооружённые фашисты перемалывали наши ещё слабовооружённые дивизии под Ржевом, Вязьмой, Воронежем, Тулой, на подступах к Сталинграду. Да что там дивизии. Целые корпуса и армии сгорали в жесточайших сражениях по всему фронту от Балтийского до Чёрного моря. Мы собирались в клубе по вечерам и жадно слушали по единственному в селе батарейному радиоприёмнику «Родина» сводки от Советского информбюро.
Не сумев взять Москву сходу, с фронта, немцы решили охватить её с флангов, а заодно, перерезав Волгу, лишить нас кавказской нефти. Геббельсовская пропаганда вовсю трубила о скорой и окончательной победе над Советами. Наша армия яростно оборонялась. Чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону. Нам ещё остро не хватало танков, самолётов, автоматов, даже винтовок. Промышленные предприятия, ценой неимоверных усилий эвакуированные на восток, ещё не успевали в нужном объёме наладить их выпуск на новых местах. Спасибо нашему крепкому Деду Морозу. Понадеявшись на свой блицкриг, зимой немцы сильно потеряли свой наступательный дух.
Но вот, наконец, во всю мощь заговорил наш батюшка Урал, весь промышленный восток страны. Второй после Подмосковья «нокдаун» гитлеровцы получили в грандиозной Сталинградской битве. И тоже морозной зимой. Сражение там длилось почти полгода. Противостояли друг другу по миллиону солдат. Хорошо помню, как через нашу станцию Ржакса один за другим пролетали на юг литерные составы с солдатами в теплушках, с орудиями и танками на платформах, а обратно паровозы тянули за собой обгорелые, искорёженные вагоны, которые отцепляли по пути в железнодорожных тупиках. С нашей станции их убрали только в 50-х годах. В Сталинграде, как образно тогда выражались, наша армия сломала хребет «непобедимому фашистскому зверю».
Всё для фронта
Когда мы окончательно поверили, что осилили, одолели врага? Конечно же, после Сталинграда. Знали, понимали, что до конца войны ещё далеко, что потребуется ещё много времени, сил и жертв, но уже не сомневались: победа будет за нами. И делали всё, чтобы её приблизить. «Всё для фронта, всё для победы!». Этот девиз был не расхожей патриотической фразой, а реальным воплощением в жизнь всех наших усилий для освобождения страны. Люди безропотно вносили в фонд обороны всё, что могли: тёплые вещи, деньги, мелкий скот, серебряные ложки, обручальные кольца. Женщины и девушки вязали для солдат шерстяные свитера, шарфы и трёхпалые, чтобы удобнее стрелять, варежки. Старики и мы подростки толкли для курева табак. Старушки сушили для них сухофрукты. Всё это, вместе с расшитыми кисетами и тёплыми письмами, укладывалось в посылки и отправлялось на фронт. Даже маленькие, пяти-семилетние дети, не оставались в стороне: собирали колоски на полях, лечебные травы, пузырьки, склянки, банки для госпиталей. Кстати, один из госпиталей располагался и в нашей районной больнице. А в соседнем Перевозе, в помещении закрытой церкви размещался эвакуированный детский дом для осиротевших детей. Мы их тоже подкармливали, как могли. За всю свою теперь уже долгую жизнь я не видел больше такого единения, такого сострадания и взаимопомощи, как тогда, в годы всеобщей беды.
В сорок четвёртом, получив серию мощных оплеух, особенно на Орловско-Курской дуге, ещё яростно огрызаясь, немцы уже безостановочно покатились на Запад. Но и наши силы становились на исходе. В том же году после двух предыдущих ранений, сложил свою голову и мой отец. Страна напрягала последние усилия. Становились под ружьё уже 17-летние мальчишки. Деда Степана Тарасова мобилизовали в 57 лет. Уже мы, 16-летние, проходили допризывную подготовку. Но уже одна за другой капитулировали союзницы Гитлера: Финляндия, Румыния, Болгария, Венгрия… С Запада напирали американцы, англичане (к шапочному разбору). И вот, наконец, Берлин! Агония третьего рейха, Победа!
Победа со слезами на глазах
Как же дорого она нам обошлась Победа. Путь до неё устелили своими телами не сотни тысяч, не миллионы, а десятки миллионов наших соотечественников. По 18-20 тысяч человек в день. Это только погибших, а сколько было израненных, искалеченных, больных.
Как можно плотничать с одной рукой? А дядя Коля Харитошин плотничал, чтобы хоть как-то прокормить свою многодетную семью. Дядя Егор Титков так и не мог избавиться от гноящейся кровоточащей раны в боку, полученной от взрыва снаряда. Миша Уваров, весь изрешеченный минными осколками, лет пять не мог обходиться без самодельной инвалидной коляски. Мои родственники Алексей Ивашенцев, Василий Воропаев, Наумкин дядя Вася так до конца дней и ходили с палочками, с трудом наступая на израненные ноги. Да разве всех перечислишь? Сотни безруких, безногих, потерявших свои семьи солдат искали приюта и пропитания на рынках, вокзалах, в поездах. Ни о какой пенсии они не могли тогда и мечтать, стране просто нечем было их поддерживать.
Когда нас призвали в армию (а это уже был четвёртый послевоенный год), и повезли эшелоном на запад, показалось, что мы едем через выжженную, разрушенную страшным землетрясением, безлюдную пустыню. Безвокзальный Борисов, словно вымерший, погружённый в густую темноту, вечерний Смоленск. Переплетённые в гигантский клубок железнодорожные рельсы в Минске. Превращённый в щебень немецкий городок Гумбиннен…
В Минске, где нас решили покормить, поразил какой-то затаённый, забитый вид поваров и официанток. Бледные, измождённые, безмолвные, они, как тени, как мумии, медленно передвигались от стола к столу, не удостоив нас ни одним словом, ни одной улыбкой. Наверное, всё ещё не отошли от ужасов войны и оккупации, как, впрочем, и многие из нас.
Чтобы подняться в расположение своей батареи, на четвёртый этаж, я всегда останавливался на лестничной площадке, чтобы передохнуть. Трудно поверить, но, чтобы избавиться от хронической дистрофии, нам потребовалось больше года. Многих, в первые же месяцы службы, комиссовывали, отправляли домой, обнаружив у них язву желудка, туберкулёз, сердечные и другие заболевания. Такими мы были, тогдашние защитники Родины: в обмотках, дешёвеньких гимнастёрках, перетянутых брезентовыми поясами, ростом чуть больше своих винтовок.
То, о чём я упомянул – всего лишь капельки, песчинки, пылинки в море слёз и страданий, которые нашим людям пришлось испытать. Это неисчислимые драмы и трагедии, опалившие каждую семью, каждого из нас. Сколько бы нас сейчас было, если бы не война. В три-четыре раза больше чем теперь. И места хватило бы всем.
Так будьте же трижды прокляты все эти гитлеры, наполеоны, эти бисмарки, гинденбурги и люндендорфы, все те изверги рода человеческого, которых историки почему-то и за что-то бездумно ещё и прославляют. А в День Победы нам стоило бы не столько ликовать, сколько низко склонять головы перед светлой памятью тех, кто не дожил до этого Великого дня.
